Костромской музей народной архитектуры и быта

Просвещения улица

Костромской музей народной архитектуры и быта может считаться самым богатым и представительным архитектурно-этнографическим музейным комплексом под открытым небом на территории средней России. Читать далее Костромской музей народной архитектуры и быта

Дом Серова

Просвещения, ул, д. 1б, лит. З

Дом Серова, втор. пол. ХIХ в.
Дом Серова, втор. пол. ХIХ в.

Рубленый с остатком дом — незаурядный образец жилой крестьянской архитектуры второй половины ХIХ в., типологически характерной для Костромской губернии. Изба построена в 1873 г. для зажиточного крестьянина А.Г. Серова. Резьба на фасадах, а также отделка интерьера выполнена плотником Е.С. Зириновым. Дом перевезен из д. Мытищи Макарьевского района, реставрация проведена в 1979-1983 гг. по проекту арх. В.С. Шапошникова и Л.П. Матросовой. Дом типа бруса с подклетом включает расположенные на продольной оси сруб-пятистенок, мост и двор. Прямоугольный в плане объем покрыт двускатной тесовой кровлей с вальмой со стороны заднего торца. Читать далее Дом Серова

Дом Пасынковой на ул. Чайковского в Костроме

Дом Пасынковой
Дом Пасынковой, кон. XVIII в., перв. треть XIX в.

Г. Кострома, Чайковского, ул, д. 11, лит. А
Один из лучших жилых особняков Костромы эпохи классицизма, хорошо сочетающий ранние и поздние архитектурные формы этого стиля. Двухэтажное кирпичное и оштукатуренное здание с антресолями построено в 1788 г. предположительно по проекту губернского архитектора К. фон Клера помещицей, коллежской асессоршей А.К.Пасынковой и принадлежало ей в 1790-х гг. В 1817 г. оно принадлежало М.Ф.Корниловой, жене генерал-лейтенанта П.Я.Корнилова, известного военачальника, героя Отечественной войны 1812 г.

П.Я.Корнилов (1770-1828) – участник войн с Швецией и Турцией, Итальянского похода Суворова. В 1812 г. он командовал бригадой в сражениях при Кобрине и Городечном, отличился в бою при Березине, позднее командовал дивизией. Умер при осаде турецкой крепости Журжа.

Где-то около 1824 г. к дому был пристроен с улицы портик, предположительно, по проекту губернского архитектора П.И.Фурсова, а в 1841 г. со двора – два ризалита по краям.

Корниловы владели домом до конца XIX в. В это время здесь жила известная русская поэтесса А.И.Готовцева (1810-1871), с конца 1820-х гг. являвшаяся женой П.П.Корнилова. А.И. Готовцева родилась в Буйском уезде Костромской губернии, получила хорошее домашнее образование, с детства писала стихи., с 16 лет публиковала лирические стихотворения в столичных изданиях. Приобрела известность стихтворным посланием А.С.Пушкину, на которое он откликнулся стихотворением. С 1837 г. у Готовцевой жила и воспитывалась ее племянница, также известная русская поэтесса Ю.В.Жадовская (1824-1883). В конце XIX в. дом перешел в собственность вдовы фридрихсгамского купца А.Н.Янцен, а с 1915 г. – к ее сыну А.А.Янцену, по имени которых и известен в литературе. В 1910 г. И.С.Костровым, содержавшим трактир при доме, пристроена со двора деревянная терраса на чугунных колоннах, позднее утраченная.

В 1930-х гг. дом частично реставрирован. Крупное прямоугольное в плане здание с двумя более поздними пристройками со двора, придающими ему П-образную форму, покрыто вальмовой кровлей. Сооружено оно из кирпича и оштукатурено. Центр главного фасада в одиннадцать осей окон украшен крупным четырехколонным портиком коринфского ордера. Мощные колонны портика, поставленные на постаменты, несут антаблемент с гладким фризом и модульонами в карнизе, увенчанный фронтоном с сегментным окном чердака. В портике устроен балкон на уровне второго этажа с металлическим ограждением. Боковые и дворовый фасады сохранили первоначальную раннеклассическую обработку: простой междуэтажный и развитый венчающий карнизы, широкие лопатки на углах, прямоугольные окна обоих этажей в филенках с нишами под проемами. Основной фасад более наряден. Стены и углы нижнего этажа рустованы, со «сходящимися» к завершению окон «замковыми камнями», украшенными львиными масками. Парадность верхних окон подчеркнута сандриками на кронштейнах с лепными гирляндами между ними. В портике окна приобрели архивольты с замками и на импостах, с лепниной в тимпанах. Над входом с улицы в левой части фасада поставлен металлический зонт.

Внутри дом сохранил свою прежнюю планировку этажей с продольной и четырьмя поперечными стенами, которые образуют анфилады комнат вдоль основных фасадов. Лестницы размещены в дворовых ризалитах. Из внутреннего убранства остались несколько изразцовых печей XIX в. и потолочные карнизы в ряде комнат.
Лит.: В.К. и Г.К.Лукомские. Кострома. Спб., 1913. С. 321; Г.К.Лукомский. Барокко и классицизм в архитектуре Костромы // Старые годы, 1913. Январь. С. 36; Ф.Рязановский. Памятники искусства и старины. Кострома // Прошлое и настоящее Костромского края. Кострома, 1926. С. 132; В.Н.Иванов и М.В.Фехнер. Кострома. М., 1955. С 95, 102; В.Н.Иванов. Кострома. М., 1970. С. 148-149; В.Н.Бочков и К.Г.Тороп. Кострома. Путеводитель. Ярославль, 1970. С. 153-154; В.Н.Бочков. Дом, в котором жила поэтесса А.И.Готовцева // Материалы Свода памятников истории и культуры РСФСР (памятники культуры). Костромская область. Труды 34. М., 1976. С. 45; В.Н.Иванов. Кострома. 2 изд. М., 1978. С. 181; И.М.Разумовская. Кострома. Л., 1989. С. 134. ГАКО, ф. 497, оп. 2, д. 7, л. 254 об. -> 255; д. 353, л. 2; д. 404, л. 2; д. 1279, л. 2 — 2 об.; д. 2497, л. 29; д. 2414, л. 1 об.; ф. 207, оп. 1, д. 2996, л. 2 об.; д. 5076, л. 1-6; д. 5274, л. 1-3; ф. р-838, оп. 3, д. 59, л. 11; ф. 497, оп. 2, д. 38, л. 7; д. 1279, л. 2-2 об.; д. 403, л. 2; д. 683, л. 2; д. 682, л. 24 об.; д. 1137, л. 1 об.; д. 1184, л. 1 об.; д. 1325, л. 2 об.; ф. 340, оп. 3, д. 3063; Архив Свода памятников ДКН. Е.В.Кудряшов. Архитектурный ансамбль ул.Чайковского. С 17-24.

ИЗБА НАД УНЖЕЙ


Российское общество охраны памятников истории и культуры

Поэма

Вячеслав Шапошников

1

Здесь избу вознес крутой угор словно бы затем над тихой поймой, чтобы вечный ей нести дозор средь округи, мертвенно-спокойной. Так я не смотрел из-под руки столько лет! Какой укор для взора в иноческой бледности реки, в схимнической тихости простора!..

Как я жил без этой остроты, этой ясности вокруг не зная?!.

А теперь вот и з а полверсты мне видна травиночка любая.

Слух мой замкнут был в самом себе шумом городским. И вот — он волен! Даже сидя у окна, в избе, слышу я, что происходит в поле.

2

Северное время не спеша в тучках проплывает над избою.

О, в каком родстве моя душа оказалась вдруг с е е душою!

Чуть вздохнет о н а (кого-то жаль?), прокряхтит и вновь молчит угрюмо. Может, обо мне е е печаль, обо мне участливая дума?..

Каждый проскрип, каждый вздох е е, в н апряженье тишины суровой, это — на молчание мое горестно прошептанное слово?.. Облачная навись потолка.

Охристое половиц сиянье.

Все вокруг — святое ожиданье: жизнь вернется к н е й издалека!..

3

На стене — убогих рамок ряд: сквозь уснувшие на стеклах блики с фотографий выцветших глядят на меня е е хозяев лики.

Там — за каждым — горькая судьба, грозовая, темная эпоха…

«Есть по ком вздыхать тебе, изба, есть с чего кряхтеть тебе и охать!.. Страшный не избыт, увы, разбой, не видать конца сему разбою…» — то ль с избою, то ль с самим собой говорю, качая головою.

«Знаю, знаю…» — охает о н а, ох, не деревянная и в горе.

За ушедших всех о н а одна здесь стоит высоко, как в дозоре.

 

4

Чу!.. Прошли грузнее облака…

Дождик окропил е е вполсилы.

Или Бога Самого рука

отрясла над н е ю вдруг кропило?..

О, как день омытый чист и свят!

Глянул луч из глубины бездонной.

Вечности сиянием объят мир и избяной, и заоконный!

Как заречная приникла даль к окропленным вдруг оконным стеклам!

И изба смеется (сквозь печаль): под святою тучкою помокла!

Словно в райском побыла саду!

Будто не в дожде скупнулась — в счастье! Ах, такую ль видела беду!..

Ах, такие ль помнятся на пасти!..

5

Пережит здесь е ю каждый миг (снег ли, дождь ли мел метлой по крыше). Я — ее прилежный ученик: у нее учусь смотреть и слышать.

Свет вечерний в окнах попригас.

Шепоток избы закрался в сердце:

«Надо нам с тобою в этот час в край полузагубленный вглядеться!..» «Надо, — соглашаюсь с н е й, — да-да…» Вон — уже З аунжье мгла туманит, вон уже и ранняя звезда остреньким лучом на волю манит…

За порог. И только вздох дверной провожает к мертвому безлюдью.

Воздух воли, острый и сырой, не вдохнуть никак мне полной грудью.

6

Будто заперт я в самом себе.

Теснота в груди от дум и болей: не остались, горькие, в избе — тоже з ахотелось им на в олю…

А на воле и своих — гурьба!

Тут же и накинулись — гурьбою…

Нет от них спасенья, нет отбою.

«Слушай, слушай их!..» — велит изба.

Чьи, откуда эти голоса?!.

Справа, слева, сзади… Отовсюду!

То ль шумят окрестные леса, хоть и ветер поутих покуда?..

Голоса то тише, то слышней.

Слабые, рыдающие звуки…

Сколько ж тут на коплено скорбей!.. Сколько ж тут невысказанной муки!..

 

7

Слышно мне, как струйка родничка под горою падает на желоб.

Хоть одна тут песенка легка — среди здешней тишины тяжелой… Чудится, журчит мне ручеек:

«Все твои печали успокою и на д олгий уврачую срок «скачущей в жизнь вечную» водою…» Лишь лицо поднять и замереть надобно под песенку журчаний, чтобы навсегда уже прозреть для спокойно-ясных созерцаний.

И стоять со взором, осветленным чистою зарею и рекой, возвратясь под чутким небосклоном к чуткости, давно забытой мной…

8

Соприкосновение с незримым… Светлое сморгнется за бытье, словно шестокрылым серафимом вдруг лицо ов еяно мое…

В колыбельной тихости овраги. Вечера святое рождество.

Все в курениях небесной влаги сумерек живое вещество. Раствориться б в часе светогасном! Мир вокруг — не Божий ли чертог?!. Вижу все вокруг богопричастным — каждую былиночку у ног.

По увалам, отдаленным самым, по борам, молчащим за рекой, — всюду предо мною Божьих храмов и святых обителей покой.

9

Елей медноцветные вершины, главки звонниц мне видны вон там?.. Та вон белоствольная куртина — чем не белый и смиренный храм?!. Зоревым сиянием объято, куполообразное на вид, в ознесясь над нею в три наката, млеющее облако стоит…

Никакие тьмы не погасили, никаким не одолеть волхвам чудное томление России по небесным белым островам.

А вон тот задумчивый осинник, трепетом объятый и огнем, разве он, скажи, не сотаинник в каждом помышлении твоем?!.

Мнится мне? Иль вправду слышу я тихое раздумчивое слово?..

Будто «собеседница» моя рядышком з аговорила снова…

Не ушло покуда в забытье то, что слышал здесь во дни я оны от хозяйки старенькой е е — от покойной тетушки Матрены.

Вот ее старушьим голоском, в сумраке осеннего предночья, как в бреду, изба мне и бормочет все о том, что поросло быльем.

Ох — тебе, забвения трава!

Ох — вам, неумолкнувшие были!.. Свечечками тихими слова в сумерках округу осветили.

11

«Знаешь ли, какая тут была людная веселая деревня?!.

От нее остались лишь деревья да еще — единственная — я…

Жизнь какая тут у нас бурлила — до прихода-то безбожных лет! Навалилась бесовская сила — год за годом — все сошло на нет…

Вымер край. Не вынес разоренья, убиенья веры и земли.

Ломки, встряски, разума затменья жизнь вокруг под корень подсекли.

Вот и жди тут, чтоб пришел хоть кто-то, под дождем осенним холодей, погрузясь во мглистые пустоты мертвых дней и в черноту ночей…»

12

Унжа тихо плещется в тоске, средь нагих ольшаников скрываясь.

И моя тоска течет к реке, в сумерках с ее тоской сливаясь. Холодна туманная водица.

Стрежневая просверкнет струя, — тут же отзовется под ключицей боль непроходящая моя.

Как здесь тихо умирают дни…

Никому кончины их не видно.

Вон сосенок — свечек панихидных — розовато теплятся о гни…

Вон изба такая ж — посмотри: как воспоминание о солнце, врос огонь слабеющей зари, за рекою, в мертвое оконце…

 

13

Горькая голь-гольная берез.

Пепельность ольховника и вербы.

Взгляд поднимешь к меркнущему небу, — мир качнется от невольных слез.

Догорает за спиной закат.

Словно бы нацеленные ружья, брошенные избы Верхнеунжья отовсюду на меня глядят.

Средь лесов невидимые мне, в сумерках они открылись зренью…

Вроде бы и по моей вине Север мой подвергся разоренью…

Это я собой не защитил здешних деревушек от глумленья, и моих тут недостало сил, и моей молитвы — для спасенья…

14

Вон она — э п о х а — далеко ль, времечко з астоя и за поя?..

Морем р азливанным алкоголь!

По любому поводу — застолья!

Ходуном ходил н аш Русский дом.

Бесы в нем «долой!» орали Богу.

Знал же ты: не кончится добром страшный пир… Ан — не забил тревогу…

Нет, чего-то ты произносил средь таких же «правдолюбов» вяло…

Лишь на шепоток достало сил, а на крик — ни разу недостало…

Наплели витии, намололи.

Не расплесть теперь, не перепечь. Попройдут на языках мозоли, может, и наладим нашу речь…

15

Нам бы разучиться — лгать и лгать!..

Века окаяннейшего чада,

сколько в прошлом надо нам понять

и оплакать сколько еще надо!..

Вон — теперь — послушаешь, иной возгордится: «я — ш е с т и д е с я т н и к!» Лучше бы подумал головой, скольких он безумий соучастник!..

Если б разобрался, что к чему, может, и пришло бы пониманье: слезного достойна покаянья сопричастность к племени сему.

Да, «шестидесятники»… Словцо…

Неспроста его подбросил кто-то!..

Мало ль тьмы кромешной мудрецов, чье призванье — адова работа!..

16

Вот они лукаво и нашли, и пустили в оборот прозванье тем, кто жил от русских бед вдали, кто не знал народного страданья, но хитро подмигивал, когда косно речи плел язык «генсека», кто средь многих лихолетий века знал и помнил лишь «свое» всегда.

Наши беды — в плане, так сказать, ну, а все «свои» — они — вне плана! Ох, «шестидесятники»! Ох, рать мастеров лукавства и обмана!

Ваши лицедеи от пера — мастера пустогромовой темы — бойко выдавали «на-гора» из подземий адовых поэмы.

17

Все-то их отечество — Арбат.

Там и з а ходил их ум за разум.

Их арбатско-лонжюмовый взгляд в эту глушь не проникал ни р азу.

Им за чушь какая-то там г л у ш ь — пичкавшим калечного Пегаса, содранного с полотна Пикассо, суррогатом «треугольных груш».

Им — «Дубовый лист виолончельный». Им куда родней «Антимиры».

Есть еще какой-то — запредельный — «Русский мир»? — Сгодится для… игры. Кто-то в нем, не выдержав, исчез?

В нем полно позора и разора?..

Что ж — вполне естественный процесс, названный «естественным отбором»!

18

Вновь по всей России в те года закрывались и взрывались храмы.

Не печаль им это, не беда.

Их не занимали «энти драмы».

Тысячи российских деревень шли под нож. Тревожило их это?

Ах, о том и слышать было лень всевозможным «больше чем поэтам».

Им хоть вся Россия потони!

«За бугор» умчатся без печали.

Вот — «семидесятники» они, вот — «восьмидесятниками» стали… «Девятидесятники» грядут,

«новых русских» нацепивши клички (дескать, «старым» все равно — капут). «Нео-рашен» им — взамен отмычки.

19

Где-то поле полонил бурьян.

Не растет ни рожь там, ни пшеница. «Нео-рашен» наш — и сыт, и пьян.

На его асфальте все родится! Привести такого вот сюда, носом ткнуть: смотри — твоя работа — превратилось в мертвое болото то, что жизнью полнилось всегда!..

Не покаяться — не исцелиться…

Более всего себя виня,

каюсь: в пропастях твоих, столица,

среди многих погибал и я…

Вал словес катился безоглядно, полуправд и полуистин вал, по стране, где было все неладно…

Я — ему катиться помогал…

20

Не утешусь: не прямым участьем (мол, от лжи хранил себя, как мог), ибо и молчаньем сопричастен, ибо более себя берег…

Русский дом — горящая обитель.

Слово нас Господне не прожгло:

«Без Меня не можете творити ничего». Все прахом и пошло…

Шире, шире «мерзость запустенья». Приговор Господень «Без Меня…» слышен ли? Придет ли отрезвленье посреди великого огня?..

Сатана хитро расставил мрежи. Кружит н ад страною воронье. Распинатели России те же, что распяли Господа ее…

21

Нам нельзя забыть ни на минуту страшный путь к кровавому греху. Надо знать: подбивший Русь на смуту снова остается наверху.

Сатана, диавол — его имя.

Ежели не сбросить его власть, русских нас не будет и в помине, нам одно останется — пропасть.

Иль утешимся таким итогом?!.

Вот на чем сегодня каждый стой: дастся нам победа только с Богом, только с Русью, ставшей вновь святой. Зоркими должны быть ум и сердце. Слепотой не занедужим впредь.

Надо нам в самих себя вглядеться, чтобы бесов мрежи разглядеть.

22

«С нами Бог!» — поется в наших храмах. С нами Бог! Пусть в каждом будет храм! С на ми Крест Святой! Увы, кровавых мы еще не свергли пентаграмм…

Но пред их гореньем богомерзким будет наш народ светло храним благоверным Александром Невским, благоверным Дмитрием Донским.

Русичи! Спасенья не отвергнем и святую веру отстоим!

С нами наш и гумен отче Сергий, с нами дивный отче Серафим!

Нам ли пропадать средь бездорожья?! Нам ли погибать от вражьих стрел, коль взяла Россию Матерь Божья в неотменный третий Свой удел?!

23

Верую: исчезнет наважденье, мгла долгонедужия страны!

Трудное на станет отторженье всей споспешней силы сатаны!

Как ни бесновался хор зловольный, как он яд и желчь ни изливал, близ Кремля, среди Первопрестольной, ХРАМ ХРИСТА-СПАСИТЕЛЯ возстал! Русь переживет пресуществленье!

Все твои печали, мой народ, — слезы, кровь, страдания, мученья — все однажды радостью взойдет!

Верю: дивный свет Преображенья здесь однажды вмиг преобразит то, что предо мною в умаленье (в умерщвленности почти) лежит!

24

Меж звездой вечернею и мной ни-че-го, что помешать могло бы слышать нам друг друга. Боже мой, тишина какая!.. До озноба…

И под эту ледяную тишь тут, в глуши, как на задворках века, вдруг избы молчанье ощутишь рядом, как молчанье человека… Помолчим, объятые тревогой.

И да будет каждый миг наш свят.

Так молчат пред дальнею дорогой.

Так пред сечей грозною молчат. Помолчать — не значит отмолчаться.

К празднословию отбросив страсть, с мыслями нам надобно собраться, дабы в ту же пасть нам не попасть!..

25

О, какою силой приворотной северные дышат небеса!

Светлые бесплотные полотна — ангельские крылья? паруса?..

Розовое. Бело-золотое…

Верно, свет Фаворский был таков…

Над безмолвьем вечного покоя — немота пре дивных облаков… Соприкосновение с незримым…

Тайное, щемящее дохнет, что на Севере разлито в зимах, что и в осенях его живет…

Завтра в путь отправлюсь я, с рассветом. Вряд ли вновь приду сюда уже.

Но благоухание об этом навсегда останется в душе…

26

Глубже, глубже в сумрак погруженье.

Мир заречный весь уже размыт.

Но шепчу я: «Свет Преображенья здесь однажды все преобразит!..»

Рядышком покряхтывают доски: избяное в думушке чело…

Словно прозревая свет Ф аворский, в блеске все оконное стекло.

Как я ощутил избы усилье — празднество всесветлое прозреть!

Не изба, а птица! Ей бы крылья — тут же попыталась бы взлететь!

Или ей, стоящей одиноко, вовсе, может быть, ни до чего — в стороне от бурь, страстей, пороков века сумасшедшего сего?..

27

Как горят далекие миры!

Дышит переливчатое пламя.

Словно бы бессчетные костры в глубине небес горят над на ми….

Разве тут не перекрестишь лба, не прошепчешь «Господи, помилуй!»

Впала перед этой дивной силой в крепкое молчание изба, в тихое святое забытье — под всевластьем звездного пожара…

Мне уже не разбудить ее, не развеять колдовские чары?..

Жизнь вернется ли сюда опять?..

Или ей в тщете долготерпенья, стиснувшись — бревно к бревну, — стоять, сжав их, как персты, до онеменья?..

28

Червь сомненья вдруг прожег огнем: «Тут во всем — надсада и усталость. Схватка бытия с небытием здесь уже свершилась, состоялась…

Что в таких остывших старых стенах, где любая вещь зовет назад, сможешь ощутить ты? — Запах тлена и ушедшей жизни т айный взгляд…

Что среди вот этой немоты мертвого почти что Верхнеунжья вознамерился расслышать ты?.. Бормотанье, бред долгонедужья?..

Да, неисцелимого уже.

И себя обманывать не надо.

Только мука лишняя — душе.

Только сердцу — лишняя н адсада…»

29

Чур меня, коварный шепоток!

Знаю: чей ты. Ведаю: откуда!..

Сердцу русскому и горе — впрок, во спасение любое худо!

Нам печаль — не судия верховный, не владыка над грядущим днем.

Всюду слышу здесь урок духовный, всюду вижу здесь его — во всем.

Мир родной на крыла туча глухо?..

А глядишь: она же, в свой черед, крепким равновесием меж духом и суровым миром предстает!

Вдруг в душе усталой обернется светом лучезарным грозный мрак.

«Сей слезами — радостью пожнется!» — мой народ сказал когда-то так.

30

Растолкавши звезд великий рой, взвихрив крышей млечные завои, превеликой чудною скалой вздыбилась изба передо мною.

Словно бы всерусский некий дом, встала неоглядная махина!

Окна пышут радостным огнем, жаром раззвенелись соловьино!

Молний голубые пламена пробегают по углам и стенам… Вознеслась, возвысилась она, вырвавшись из тягостного плена!

И во все ночные небеса, в радости, неслыханной доселе, бодрые, что громы, голоса ясной русской речи возгремели!..

31

Дивное там пение и смех, озорные шутки-прибаутки, птичий пересвист из-под застрех, птичья радость утренней побудки.

Солнце неурочное взошло?

Ночь пред ним вдруг двери распахнула? Лада превеликого тепло в темени мне душу опахнуло.

О, как он счастливо в небо взмыл — Русский дом, во всей красе и силе!

Вот таким он и задуман был Господом, под именем РОССИЯ!

Весь, до малой-малости, живой!

Полон весь веселости весенней!

Словно мировой ковчег спасенья в океане ночи предо мной…

32

Кратко озарился и… померк…

Лишь мерцанье звездного потока…

Снова мы — изба и человек — утопаем в темени глубокой…

Родничок один лишь, не спеша, под горой о чем-то все лопочет…

Дивно осиянная душа

света преисполнена средь ночи.

Словно бы открылось для меня, в пережитом только что мгновенье, беззакатного осьмого дня* радостное, чистое горенье…

Звездный омут надомной кипит.

И, лицо подняв, глаза прикрою: вот он — снова окнами слепит —

Русский дом! Сияет предо мною!..

33

Чем не постращает впредь судьба, посреди любой печали-хвори вознесется предо мной изба, над рекой стоящая в дозоре!

«Ни-че-го, — шепчу я, — доживем!» «Ни-че-го, — шепчу я, — превозможем! Озарится светом Русский дом, весь омоется в сиянье Божьем!..»

И изба (почудилось?) вздохнула, будто среди грезы или сна: вот же — только что — себя взметнула, вознесла светлогоре она!..

Я щербатый угол робко глажу.

В нем тепло живое под рукой…

Было это в о вторую стражу русской ночи. С нею. И — со мной.
*    Одно из названий будущей Вечной жизни.

 

Дом Трубниковых на Пятницкой ул.

trub
Пятницкая (Симеоновская) ул, д. 7, лит. А

Двухэтажный полукаменный дом кон. XIX в. характерен для жилой костромской застройки периода эклектики. Нижний кирпичный этаж оштукатурен, верхний обшит тесом. Г-образный объем выходит на красную линию улицы. В глубине двора к нему примыкает прямоугольная пристройка под двускатной кровлей, параллельная улице. Главный фасад с симметричной композицией в четыре оси окон завершен треугольным фронтоном. Приземистые окна первого этажа обрамлены профилированными наличниками. Высокие окна второго этажа с рамочными наличниками обогащены резными фартуками и сандриками со щипцовыми подвышениями. Профилированный венчающий карниз имеет более строгий, классицистический характер. Тимпан фронтона прорезан двойным арочным окном с единым архивольтом и круглым медальоном (композиция флорентийского окна).

Изба Липатова из деревни Кобылино Макарьевского района

Дом Липатова, серед. ХIХ в.
Дом Липатова, серед. ХIХ в.

Просвещения, ул, д. 1б, лит. И
Рубленая с остатком постройка — пример представительного крестьянского дома, в котором приемы и формы народного зодчества сочетаются с элементами городской архитектуры классицизма. Дом сооружен в 1857 г. для зажиточного крестьянина Липатова плотницкой артелью Е.С. Зиринова. Перевезен из д. Кобылино (ныне Журавлево) Макарьевского района, реставрирован в 1982-1983 гг. по проекту арх. В.С. Шапошникова с воссозданием несохранившегося двухъярусного двора.

Двухэтажный дом типа брус представляет собой крупный прямоугольный в плане объем, покрытый двускатной тесовой кровлей с вальмой со стороны заднего торца. Он объединяет передний сруб-пятистенок, мост и двор. Сбоку ко двору прирублена одноэтажная пристройка под самостоятельной кровлей, расширяющая его помещение. В верхний ярус двора с заднего торца ведет бревенчатый взвоз. Главный фасад в пять осей окон делится на две неравные части перерубом. Симметрию композиции поддерживает высокий треугольный фронтон с трехчастным окном в центре тимпана. Окна обоих этажей с филенчатыми ставнями заключены в рамочные наличники (на первом этаже с высоко поднятыми сандриками-полочками). Нижняя и верхняя доски наличников украшены резными розетками. Нарядный растительный орнамент, включающий изображения “фараонок” (русалок) и львов, покрывает подкарнизный фриз (с надписью: “1857 г. Сей дом Липатова”) и причелины (с надписью: “Сей мастер Емельян Степанов Зиринов”). Очень выразительно окно в тимпане фронтона, три части которого разделены колонками, а в завершении устроена глубокая арочная ниша (такая композиция близка схеме окна-серлианы). Боковой фасад, на котором расположен вход с двускатным зонтом, обладает нарядным декором, аналогичным главному. Противоположный боковой фасад и задний торец имеют исключительно утилитарный характер. Их стены разделены выступами перерубов и прорезаны несколькими окнами (в основном волоковыми).

Внутренняя планировка этажей в целом одинаковая. В передней части расположено два сообщающихся между собой помещения, разделенные перерубом. Мост (сени), находящийся за ними во всю ширину дома, через коридор соединяется с двором. По сторонам коридора — две горницы. В нижнем ярусе двора выгорожены хлев, стойла и другие хозяйственные помещения. Верхний ярус двора занимает поветь. Восстановлено внутреннее убранство дома. Лестница с первого этажа на второй, расположенная в сенях, ограждена точеными балясинами. В избе на первом этаже стоит русская печь, на втором — печь с лежанкой, облицованная белым кафелем с кобальтовым рисунком (цветы в ромбах). Арочный проем, ведущий из коридора в поветь, обрамлен резным порталом.

Лит.: А.Н. Мазерина, М.М. Орехова. Музей народной архитектуры и быта в Костроме. Путеводитель. Кострома, 1984. С. 24.

Изба Ципелевой из д. Аристиха Шарьинского района

Дом Ципелевой, серед. ХIХ в.
Дом Ципелевой, серед. ХIХ в.

Просвещения, ул, д. 1б, лит. Е

Рубленный «в обло» из сосновых бревен дом представляет собой характерную для Костромского края крестьянскую жилую постройку с индивидуальными конструтивно-планировочными особенностями и отдельными декоративными элементами, выполненными под влиянием городской архитектуры классицизма. Перевезен в 1969 г. из д. Аристиха Шарьинского района, где он с давних пор принадлежал крестьянам Ципелевым.

Дом реставрирован по проекту арх. В.С. Шапошникова и И.Ш. Шевелева в 1970-1977 гг. Примыкавший к дому двухъярусный двор не сохранился, ныне существующий двор воссоздан по образцу местных хозяйственных построек XIX в. Прямоугольный в плане сильно вытянутый основной объем включает переднюю зимнюю избу-четырехстенок, сени посередине и летнюю избу-горницу сзади. Он завершен двускатной самцовой кровлей (два ряда теса с берестяной прокладкой) с охлупнем и курицами, которые поддерживают потоки. Сбоку по ширине сеней и летней избы к дому примыкает двор под односкатной кровлей. Его особенность — самостоятельный широкий въезд с переднего торца. С противоположной стороны дома перед сенями устроено покоящееся на бревнах-консолях тесовое крыльцо под двускатной кровлей с охлупнем, на которое поднимается одномаршевая лестница. Окна зимней избы (три на главном фасаде и два на боковом) имеют наличники с сандриками-полочками, форма которых отражает влияние архитектуры классицизма. Верхняя доска наличников украшена нарядной резьбой с солярными знаками. Под сандриками проходят пояса зубцов и пилы. Еще большим воздействием классицизма отличаются рамочные наличники окон летней избы с профилированными сандриками-полочками на фигурных кронштейнах. Подзорные доски, закрывающие торцы кровельных скатов на главном фасаде, и резные столбики-устои крыльца выполнены в духе народного зодчества.

внутреннее убранство

Зимняя изба разделена тесовой перегородкой, не достигающей потолка, на два неравных пространства — кутный угол с русской печью и основное помещение с красным углом. В интерьере воссоздано характерное для зимних изб убранство: полати над входом, припечная доска, голбец с дверью в подполье, встроенные лавки, божница в виде киота с треугольным фронтоном и т.д. Дверной проем соединяет избу с сенями, помещение которых необычно устройством в одном углу чулана, выгороженного тесовыми стенками, в другом — одномаршевой лестницы на тетивах, поднимающейся на чердак. Во дворе, использовавшемся для хранения конской сбруи, дров и т.д., перед входом в сени сделан помост с лестницей, а в глубине пространства расположено два изолированных помещения для хлевов. Перекрытия в помещениях дома тесовые по балкам. Полы выполнены из широких досок.

схема избы
Лит.: Е.В. Кудряшов. Музей деревянного зодчества в Костроме. Ярославль, 1971. С. 39; Кострома. Путеводитель. Ярославль, 1983. С.161-162; А.Н. Мазерина, М.М. Орехова. Музей народной архитектуры и быта в Костроме. Путеводитель. Кострома, 1984. С. 13, 14, 17.

http://enckostr.ru/

Дом Лоховой из д. Вашкино Васильевского района Юрьевецкого уезда Костромской губернии*

Дом Лоховой, серед. ХIХ в.
Дом Лоховой, серед. ХIХ в.

Просвещения, ул, д. 1б, лит. Ж

Дом принадлежит к сложному типу двухрядных крестьянских построек, характерных для Костромской губернии, и отличается нарядным резным декором, в котором традиционные мотивы народного зодчества сочетаются с формами городской архитектуры барокко и классицизма. Перевезен из д. Вашкино Чкаловского района Нижегородской области (бывшего Юрьевецкого уезда Костромской губернии) в 1972 г. К этому времени двор дома был сломан. Реставрационные работы проведены по проекту арх. В.С. Шапошникова в 1973-1977 гг.

Рубленый «в обло» прямоугольный в плане дом покрыт двускатной тесовой кровлей с охлупнем, курицами и опирающимися на них потоками. Фронтоны торцовых фасадов забраны тесом. Его объем включает расположенные по продольной оси два четырехстенка — зимнюю избу спереди и холодную клеть сзади — с сенями между ними. С одной из боковых сторон сени и клеть закрыты более низким двором под самостоятельной двускатной кровлей, которая объединяет его с примыкающей сзади баней. Живописность общей композиции усиливает висячее крыльцо перед входом в сени с противоположного бокового фасада дома. Главный фасад избы имеет строго симметричную композицию с вертикальным прямоугольным окном посередине и двумя горизонтальными окнами по сторонам. Центральное окно обрамлено наличником с широкими досками сверху и снизу, украшенными сочной глухой резьбой с растительными мотивами. Формы наличника и сандрика в его завершении заимствованы из архитектуры классицизма. Рамочные наличники боковых окон с полукруглыми фартуками и треугольными сандриками близки формам барокко. Окна клети обрамлены более строгими наличниками с профилированными сандриками. Причелины и полотенце на главном фасаде украшены оригинальной по рисунку накладной резьбой. Повалы-помочи, поддерживающие свесы кровли, покрыты треугольно-выемчатой резьбой. Двор на главном фасаде имеет двустворчатые арочные ворота. Внутри воссоздан интерьер характерного крестьянского жилища.

В зимней избе стоит кирпичная печь с глиняной обмазкой, рядом с ней — голбец с лестницей в подполье и припечная доска. Вдоль стен расположены встроенные лавки, а над входом — полати. В красном углу устроена божница. В углу сеней сделана одномаршевая лестница на чердак. В горнице выгорожено пространство для темного чулана. Восстановлены основные элементы обстановки бани.

* Современный Чкаловский район Нижегородской области.

Лит.: И.В. Маковецкий. Памятники народного зодчества Верхнего Поволжья. М., 1952. С. 11-12; Кострома. Путеводитель. Ярославль, 1983. С.162-163; А.Н. Мазерина, М.М. Орехова. Музей народной архитектуры и быта в Костроме. Путеводитель, Кострома, 1984. С. 17.

 

http://enckostr.ru/

Дом Бабы-Яги на деревянных ногах

Не взирая на протесты русской православной церкви по поводу «поклонения Бабе-Яге», в 2004 году официальной родиной знаменитой колдуньи становится село Кукобой на речке Ухтома, что в Ярославской области.

дом Бабы-Яги

Существует такая народная мудрость, что за любым знанием мы обращаемся к предкам. А где находятся наши предки? С точки зрения народной культуры — в потустороннем мире – там, где Баба-яга является главой потустороннего мира.

Народные представления о Бабе-Яге схожи с представлениями о ведьмах. Люди охотно верили, что колдунья поселяется в деревне под видом любой из женщин: следит за собственным хозяйством, ухаживает за скотом, ловко стряпает и воспитывает детишек.

Подобно Кощею Бессмертному*, Баба-Яга принадлежит миру живых и одновременно миру мертвых. Отсюда вытекают самые важные особенности этого персонажа сказок.

Колдунья по белу свету летает в ступе наподобие колоды**, и собственный след заметает помелом***.

Николай Рерих - Изба смерти

Теперь про загадочное жилище. Под „курьими ножками“ подразумевалось слово „курные“, значит окуренные дымом столбы. Подобием лап с растопыренными корневищами-когтями выглядели пеньки, на которые древними славянами устанавливалась “изба смерти”****. По версии академика Б.А. Рыбакова этот обряд захоронения перешел славянам от сарматов. Баба-Яга в такой избушке подразумевалась живым мертвецом, она лежала на печи и не видела людей, входящих из мира живых (живые не видят мёртвых, мёртвые не видят живых). Единственный вход в избушку без окон был повернут к лесу, т.е. к миру мертвых.

Славянские обычаи в веках постепенно изменялись, а вот примеры конструкций домов приподнятых сваями над землей сохранились почти до наших дней.

Мельницы Солигаличского уезда деревни Малое Токарево

Мельница Солигаличского уезда деревни Малое Токарево

Остов мельниц чем-то напоминает знакомый с детства  образ сказочной избушки.

Дома в костромской губернии на высоких деревянных опорах

Дома в костромской губернии на высоких деревянных опорах

Между Ярославлем и Костромой на Горьковском водохранилище существует давно заброшенный и заросший бурьяном островок. До середины 50-х годов XX века на этом месте стояла деревня Вёжи. Уникальной особенностью этих низменных мест было то, что множество строений приподнималось на столбы. Места эти Некрасов называл русской Венецией. Чтобы подняться в такую диковинную избу, необходимо было преодолеть лестницу в 26-30 деревянных приступков.


* КОЩЬ – происходит от слова кость.
** Летает, т.к. в мире мертвых не ходят, а КОЛОДОЙ обычно называли бревно с выдолбленной серединой, использовалось как ступа, корыто, лодка и в т.ч. как гроб.
*** Существовал обычай: когда покойника везли на санях в последний путь, за ним ПОМЕЛОМ заметали санный след, чтобы не вернулся в мир живых.
**** Возможно, это традиции не «древних славян», а финно-угров. Могильные столбы с двускатными крышами и богатой орнаментацией были широко распространены в Карелии. Под давлением православного духовенства столбы были заменены новой формой надгробных памятников – крестами с двускатными крышами (В.И. Равдоникас, ук. соч., стр. 20, рис 24 и 25).

словарь Фасмера

ЯГА
I яга I: баба-яга, также яга-баба, ягая, прилаг., укр. баба-яга – то же, блр.
баба-яга, наряду с укр. язi-баба “ведьма, волосатая гусеница”, язя
“ведьма”, ст.-слав. ѕа , (Остром., Супр.), болг. еза “мука, пытка”
(Младенов 160), сербохорв. jeзa “ужас”, jeзив “опасный”, словен. jezа
“гнев”, jeziti “сердить”, др.-чеш. jeze “lamia”, чеш. jezinka “лесная
ведьма, злая баба”, польск. jedzа “ведьма, баба-яга, злая баба”, jedzic
sie “злиться”.
II яга II “шкура жеребенка”, оренб., сиб. (Даль), “шуба из козьих шкур мехом
наружу”, тоб. (ЖСт., 1899, вып. 4, 518). Из леб., кюэр., бараб.,
крым.-тат., уйг. jаа “воротник”, тур., тат., чагат. jaka – то же (Радлов
3, 25, 39).

Изба на курьих ногах

Случай из жизни этнографов. В Костромской области в одном селении экспедицией А.К. Бабурина была обнаружена одна из древнейших на тот момент изб, в которой жил слепой старик Скобелкин. Избе было больше двухсот лет (с середины XVIIIвека) и была построена на так называемых курицах – то есть пнях от спиленных деревьев. Скорее всего, использование естественного пня, напоминающего с корнями куриную ногу, и послужило основанием для возникновения в народных сказках образа избушки на курьих ножках.

Андрей Прокофьев. Тайны магической избы
http://cyrillitsa.ru/past/17146-tajjny-magicheskojj-izby.html

надежность в сочетании с удобством достойный выбор